«Написать его мне очень хочется», – признавался Крамской в письме к Третьякову. Меценат сам давно и безуспешно мечтал получить портрет этой известной личности в свою коллекцию. Речь шла о Льве Толстом, который долго не соглашался на увековечивание художником. Чудом, а возможно, под нажимом своего друга Афанасия Фета, писатель поддался на уговоры, и в 1873 году Крамской завершил картину, которая сегодня известна каждому школьнику.
И. Н. Крамской. Портрет Л. Н. Толстого. 1873 г. Государственная Третьяковская галерея, Москва.
Бесспорно, классик производил на людей неизгладимое впечатление. Илья Репин, увидевший Льва Николаевича вечером при свете лампы, почувствовал дрожание в воздухе. Ему показалось, что мир «нaкaнyнe cтpaшнoгo cyдa». В тот момент сам себе художник представился «такой мелочью, ничтожеством, мальчишкой». Позже этот шок выльется в двенадцать портретов и три бюста писателя, к которым добавятся многочисленные зарисовки членов семьи Толстого и иллюстрации к его произведениям.
В один из приездов в «Ясную Поляну» Репину довелось писать графа, вспахивающего поле вдовы. В полевых работах тот находил «сладкое утомление», считая их источником «превосходного аппетита и крепкого сна». В письме Толстого С. Т. Семенову, написанному в июне 1888 года, находим строки, которые, возможно, удивительно прозвучат от автора произведений, вошедших в перечень мировой классики: «Я ни в каком другом деле не испытываю такого удовлетворения, как в земледельческой работе (особенно люблю посевы, а еще больше пахоту)… Я живу очень хорошо. Теперь много работаю в поле и ничего не пишу, чего и вам желаю».
Илья Ефимович вызвался помочь писателю, но, накривив и испытав нестерпимую боль, быстро понял, что соха ему неподвластна. А вот Толстой, у которого работа спорилась и кипела, тут же получил прозвище «Микула Селянинович», имеющий полное право рассуждать о «пустоте, измельчании человечества в городах, их пустозвонной, фальшивой суете». Воспеватель же бурлаков взял в руки альбом с набросками и принялся за привычное дело – за полотно «Пахарь».
И. Е. Репин. Пахарь. 1887 г. Государственная Третьяковская галерея, Москва.
Следуя завету Третьякова, соглашаясь, что «Лев Николаевич – такая крупная личность», «фигура» которого «должна быть оставлена потомству во весь рост и непременно на воздухе», Репин искал подходящего случая, момента, ракурса. Каково было искушение мастера напроситься сделать этюд после признания писателя о случающихся молитвах «гдe-нибyдь в глyши лecа»! Конечно, сначала он «пoчyвcтвoвaл вcю бeccoвecтнocть cвoeгo вoпpoca». Но неожиданно получил шуточное одобрение: «…тeпepь, кoгдa мeня pиcyют, кaк дeвицa, пoтepявшaя чecть и coвecть, никoмy yжe нe oткaзывaю. Пишитe, ecли этo вaм нaдо».
И. Е. Репин. Л. Н. Толстой босой. 1901 г. Государственный Русский Музей, Санкт-Петербург.
Такой разный Толстой
И писали. Писали много, чтобы, как и Н. Ге в портрете, датированным 1884 годом, показать «все, что есть самого драгоценного в этом удивительном человеке».
Н. Н. Ге. Портрет Л. Н. Толстого. 1884 г. Государственная Третьяковская галерея, Москва.
Приезжали писать и в «Ясную Поляну», и в московский дом графа. По многочисленным воспоминаниям, в частности В. Микулич, легко воссоздать царящую на сеансах позирования обстановку: «После обеда все перешли в комнату Татьяны Львовны (дочь писателя. – Прим. авт.). Лев Николаевич снова сел в позу, Ярошенко взял кисть, а я стала читать вслух Льву Николаевичу статью из “Русского обозрения” о Соловьеве и Розанове». Художник-передвижник Николай Александрович Ярошенко пользовался уважением писателя, а его картины на социальные темы встречались Толстым с вниманием. Отсюда неудивительна запись, сделанная Толстым в дневнике за апрель 1894 года: «Приятно сблизился с Ярошенко».
Но не всем так везло. Науму Аронсону, создавшему в июне 1901 года бюст Толстого, два портрета карандашом и несчётное количество набросков, «барин» отказался позировать. Единственное – предоставил возможность работать в его кабинете в часы «занятий». Хотя как раз это и было большой удачей – наблюдать творца в момент напряжения. Ведь Аронсон ставил задачу вывести Толстого не «светским психологом», из-под пера которого вышел роман «Анна Каренина», но «проповедником», давшим читателям «Воскресение».
Действительно, Толстого позиционировали как мыслителя, «слушатель» которого «возбуждается до экстаза его горячим словом». Сам гений скромничал: «Мне всегда страшно, когда человек столько проедет, чтобы повидаться, а я чувствую, что я своей беседой не заплачу ему проезд до первой станции». Разговоры же случались, судя по всему, глубокие, вдумчивые, в подтверждение чему превосходный оратор, юрист и литератор того времени А. Ф. Кони спешил в «Ясную Поляну» за «дезинфекцией души».
Уловить внешнее и внутреннее
Стоит отметить, что В. Булгаков, последний секретарь великого романиста, зачастую относился к работам художников достаточно критически. В полотнах Репина он отыскивал внешнее сходство, но замечал утрату «более ценного внутреннего». Практически в этом же он обвинял и М. В. Нестерова. Михаил Васильевич приехал в тульское поместье 20 августа 1906 года для подготовки этюдов к картине «Душа народа», но получил согласие на отдельный портрет. Устававшего позировать Льва Николаевича сменял его врач, Душан Петрович Маковицкий. Он надевал знаменитую светло-синюю блузу и устраивался возле пруда под елями. Булгаков отказывается принять нестеровского «нормально упитанного, почтенного старца», указывая на отсутствие в писателе «буржуазного благообразия», которым наделил его художник.
М. В. Нестеров. Л. Н. Толстой на фоне пруда. 1907 г. Государственный музей Л.Н. Толстого, Москва.
«Телесности» удалось избежать Леониду Пастернаку. Впервые он встретился с яснополянским бунтарем на выставке передвижников в Страстную неделю 1893 года. Пастернак сразу заметил во внешности Льва Николаевича «вспышки и блеск молнии», «грозу с рокотавшими за тучами заглушёнными раскатами грома».
Л. О. Пастернак. Толстой на фоне грозового неба. 1901 г. Государственный музей Л.Н. Толстого, Москва.
В глине и бронзе
«Прекрасная голова для скульптуры» в сочетании с добротой и любовью к животным были основой обожания Толстого Паоло Трубецким. Они сблизились еще в 1899 году. «Совершенно первобытный», не читавший даже «Войны и мира», князь Паоло был сыном дипломата П. П. Трубецкого, которому Александр II запретил возвращаться в Россию, не желая «допустить в родимое отечество дух разврата». Дело в том, что Петр Петрович, имея жену и дочерей в России, за границей женился на американской пианистке Аде Винанс и обзавёлся тремя сыновьями.
Талантливый, неординарный Паоло пристально изучал своих моделей, впивался в них взором. Смущенный Лев Николаевич признавался дочери Татьяне, что понимает теперь женщин, за которыми неотрывно следят влюбленные мужчины. От проникновенного взгляда ему даже хотелось «отмыться» в бане. Однако за этим въедливым взглядом следовала быстрая, но ловкая работа искусных рук скульптора, удивляясь которой, Д. П. Маковицкий отметил в «Яснополянских записках»: «Баснословна способность Трубецкого так похоже, удачно и быстро делать сложную статуэтку».
Кстати, многочисленные бюсты и статуэтки часто повторяют тематику живописных работ. Например, Константин Клодт (внук Петра Клодта, автора конных композиций Аничкова моста в Санкт-Петербурге) подхватывает репинский сюжет «На пашне». И. Гинцбург, лепивший Льва Николаевича на протяжении 20 лет, перекликается с Н. Н. Ге, с А. В. Моравовым, а в образе «Толстой за работой» более всего с В. Н. Мешковым.
И. Я. Гинцбург. Л. Н. Толстой за работой. 1891 г. Государственный Русский музей, Санкт-Петербург.
В. Н. Мешков. Л. Н. Толстой в яснополянской библиотеке. 1910 г. Государственный музей Л.Н. Толстого, Москва.
Хозяин Ясной Поляны, впервые встречая упомянутого Илью Гинцбурга у себя в гостях, весело поинтересовался, сколько тот привез глины. Увидев небольшой кусок, посетовал, что мало. Но гарантировал местонахождение «прекрасной глины» и в большом количестве недалеко от поместья. Видимо, место это действительно существовало, так как только в Государственном музее Л. Н. Толстого хранится 51 скульптора И. Гинцбурга.
Сохранился бюст Толстого, выполненный сыном писателя Львом Львовичем. Тот пару лет жил в Париже, учась скульптуре у великого Родена. В письме к родным он сообщает, возможно, с преувеличением: «Если Бог даст сил, оставлю в скульптуре больше, чем в литературе». Почему с преувеличением? Современники, скорее, придерживались мнения критика В. Шкловского: что Лев Львович «формально принадлежал к искусству и, будучи плохим писателем, плохим скульптором, сгорал от зависти к отцу».
Было чему завидовать! Речь идет не только о писательском даре. Окружающих восхищала жизненная энергия Льва Николаевича, его стать, удаль, иногда лихачество. И. Е. Репин с восторгом наблюдал как Толстой, почти приблизившийся к возрастной отметке в 80 лет, вскакивает в седло подобно «опытному кавалеристу», чтобы «кaк paфaэлeвcкий бoг в видeнии Иeзeкииля, c paздвoeннoй бopoдoй» понестись «английской рысью». Хотя вскоре Лев Николаевич превращался в простого обывателя, с удовольствием признаваясь, что «наелся чудесной простокваши и оглупел от нея».
П. Трубецкой. Толстой на лошади. 1904 г. Государственный Русский музей, Санкт-Петербург.
Через облик – к произведениям
В то же время Толстой, преисполненный гражданской ответственностью, обустраивает школы для крестьянских детей, организовывает помощь голодающим беднякам. Он мечтает достучаться до умов и сердец, прежде всего приводя в пример и укоряя себя, заявляя, что сидит «на шее у человека»: «задавил его и требую, чтобы он вез меня, и, не слезая с него, уверяю себя и других, что я очень жалею и хочу облегчить его положение всеми возможными средствами, но только не тем, чтобы слезть с него». Он призывает помнить «самое простое и короткое правило нравственности», подразумевающее «заставлять служить себе других как можно меньше и служить другим как можно больше».
Увлекающий всех и вся Толстой, имеющий как поклонников, так и оппонентов, не оставлял, однако, равнодушных. Его личность влекла, будоражила. Художники писали эту «глыбу» в минуты раздумий, работы или в будничной суете, литераторы оставляли сокровенные мысли о нём в личных дневниках или на страницах публичных произведений. «Зеркало русской революции» не мог разочаровать. Ведь, как утверждал И. Е. Репин, «в жизни он так же глубок… как в своих созданиях». А поэтому, образы хозяина «Ясной Поляны», воспоминания о нём не менее ценны для ответов на многие вопросы, которыми задаются и представители нынешнего поколения.
